— Не могу я, ваше высокородие, не могу, — басом заговорила женщина, и большое глазастое лицо её густо налилось кровью. — Изувечил он мне корову, старый дьявол, а ведь корова-то какая, господи! И сравнить её не с чем, из четырёх она у меня королевной ходила. А ведь на трёх ногах корова не живёт. Человек — так он и на одной ноге может, а её — только на мясо, куда кроме?
— Стой, стой! — сердито крикнул земский. — Всё это я слышал. Бунаков, ты должен возместить за корову!
— Ваше воскородие, премудрый судья, — запел старик, прикрыв глаза, раскачиваясь. — А кто мне за овёс возместит? Ведь её коровы сколько овса стравили! И это она пустила их в мой овёс нарочно… Она мне всё нарочно делает…
— Может, я и живу нарошно? — с угрюмой злостью спросила женщина.
— А кто тя знает? Очень ты на ведьму похожа, на оборотня.
— Ваше благородие, — глядите, что он говорит! А — брат мой, родной, брат по крови. Защитите от жулика…
— Молчать! — рявкнул земский, и румяное лицо его побледнело, голубые глаза холодно побелели. — Приказываю кончить эту вашу скотскую ерунду миром. Сегодня же, здесь!! Иначе я вам запишу по неделе ареста… Прочь! Дурачьё! Костин и Волокушин! — вызвал он.
Вслед за Волокушиным подошёл Евдоким Костин, маленький, сухой, большеглазый, в белом рваном пиджаке, в грязных штанах из парусины, подвёрнутых до колен, босой. Ему, вероятно, лет под тридцать; смуглый, суровый, в чёрной бородке, он очень похож на цыгана. Земский, играя хлыстом, посмотрел на него неласково, но в это время Гришка, наклонясь к земскому, сказал:
— Вон, Митрий Сергеич, опять мужик на дворе мочится. Никакого слада с ними нет…
— Дай его сюда, сукина сына!