— Полсотни.
— Девяносто целковых, — гордо произнёс Слободской.
— Тише! Что орёшь! — грубо предостерёг его Кашин.
— Врёте? — удивлённо воскликнул Ковалёв.
— Эх ты, — качая головой, с укором говорил Кашин Слободскому. — Я ж тебе сказал: придержи язык! Говорить — не работать, торопиться не надо. Пушка! Стреляешь куда не знаешь.
И тенорок его негромко, но горделиво, напористо зазвенел:
— Продали милостиво, ниже цены. Бык это — известный, я про него давно знаю. Испытанный бык, семь лет ему; Бодрягину генералу он попал сдуру, по капризу, от Челищевых. Я после всё это расскажу, я досконально всё знаю, всю историю. Я, брат, в деле не ошибусь! Теперь давайте решим главное. Значит: девяносто. Нам — по три пятёрки — сорок пять, верно? Сверх того, беру себе пятёрку — за корм, за хлопоты, за моё знание — идёт? Остаётся сорок целковых. Гони их, староста, в недоимки! Честно, как в аптечке. И все будут довольны.
— Узнают, — жалостливо сказал Ковалёв.
— Бро-ось! Кто станет узнавать? Бык далеко ушёл, за Волгу. Кончили?
— Опасаюсь я, — умильно сказал Ковалёв, но Кашин торопливо забросал его словами, и староста, пожимая плечами, почёсывая спину о стойку полатей, махнул рукой: