Старик сделал паузу и нервно погладил свои бока руками.
— Да, — сказал, улыбаясь, его собеседник, — насчёт еды они точно — что мастера…
Умеют это…
— Нет, погоди! — воскликнул старик, — а рази мы им в этом уступаем? Да ежели я захочу…
— У нас пища тяжёлая, — перебил его собеседник.
— Тяжёлая? Кто мне может помешать на мой капитал есть, ежели я захочу её, лёгкую пищу? Вот пойду в буфет и скажу — давай мне всего на четвертной билет! Весь стол уставлю пищей… и не есть я её буду, а влезу на стол и буду по ней ногами ходить! Всё испорчу — посуду, салфетки, и за всё чистыми деньгами заплачу! Как он, острожник, может говорить, что я, православный человек, не умею есть? Врёт! Я, при моём капитале, всё умею! Я всего могу.
Я шестьдесят три года хребет гну, работаю, благодарение богу, — сыт тем, что ем, и он не может меня за это попрекать. Есть я, вишь ты. Не умею! Эх ты…
— А ты не так сделал — надо было ему по другому нос-то утереть, — посоветовал старику его слушатель. — Надо было сейчас заказать самое дорогое…
— Поди! — махнул рукой тот. — Тоже сказал! На смех ему, что ли, я дался?
Он замолчал, вздыхая и возмущённо теребя свою бороду. Вдали, по реке, вдруг вспыхнул нестройный ряд огней.