У всех людей есть пятна на совести, — у меня тоже есть одно.
Но большинство людей относится к этим украшениям на лице своей души крайне просто; они носят их так же легко, как крахмаленные рубашки, а я не ношу таких рубашек и, должно быть, поэтому — чувствую себя крайне неудобно с моим пятном. Одним словом — я хочу покаяться.
Я не потому каюсь, что уже не нахожу в жизни иных приятных развлечений или не чувствую себя способным чем-либо другим привлечь к себе внимание людей; я также и не потому пускаюсь в откровенность, что имею намерение рассказать что-либо о моих достоинствах, — о, нет! Ни одна из тех причин, которые обыкновенно побуждают людей к публичному покаянию, не руководит мной в данном случае. Я каюсь потому, что чувствую — пора! И вот я взял в руки перо и, как щёткой, откровенностью хочу счистить с души моей то тёмное пятно, которое давно уже давит мне сердце.
* * *
Началось всё это на улице в весёлый день мая, когда я гулял и встретил одну знакомую гимназистку. Её звали Лизочка; у неё были превесёлые карие глазки, — но теперь они были печальны; розовое, изящное и живое личико — в момент встречи было бледно и безжизненно; у неё была лёгкая, как полёт птички, походка, а теперь — она едва передвигала ноги.
— Лизочка, здравствуйте! Как здоровье ваших кукол?
Я забыл сказать, в котором классе она училась. В четвёртом. Я очень любил играть с ней в куклы, — это прекрасно освежает после общения с людьми.
— Здравствуйте, — сказала мне Лизочка, и в голосе её я услыхал слёзы.
— Что с вами, девочка? — спросил я, встревоженный. Сознаюсь — я любил её, и она отвечала мне взаимностью, со всей силой и страстью своих двенадцати лет. Мне в ту пору было ещё только пятьдесят три года.
— Н-нам опять задали… сочинение… — сквозь слёзы сказала она.