Тот посмотрел на него и молча пошёл. Он тяжело дышал, шмыгал носом и то и дело проводил по лицу рукой. Шёл он быстро, и, несмотря на гул ветра, слышно было, как ноги его гулко били о мёрзлую землю, точно он сердился на неё и старался топтать её как можно тяжелее.
— Потише, Николай Степаныч… неровен час — услышит кто, — сказал Комов.
Шли против ветра, тулуп Комова всё распахивался и путался у него в ногах.
— Ты… следил, Игнат? — спросил Брагин, не глядя на спутника.
Тот закашлялся почему-то.
— То есть я дожидал тебя… чтобы проводить.
— Проводить! Больно уж ты торопишься проводить-то меня.
Комов дрогнул — в словах Николая звучала и злоба и вражда. Небо серело там, далеко впереди их, а над ними было ещё всё черно. Из тьмы выступали тяжёлые избы и снова исчезали в ней, — точно они медленно плыли мимо шабров, молча шагавших среди дороги.
— Эх! — воскликнул Брагин. — Из-за вас, псов, жизнь мою я изломал… Вы меня, камни вы бессловесные, раздавили.
Комов глубоко вздохнул.