И однако же такие выходки чуть ли не обыденное явление в нашей прессе.
В ней нечего больше делать мошкам и букашкам с их мизерным умственным цензом при полном отсутствии порядочности в растленных душах.
И, изощряясь в подсиживании «собратов по перу» за невольные оговорки, опечатки и прочие не менее важные отступления от серьёзных задач прессы, — они вносят в газетное дело своеобразную ноту какого-то голодного стона и рычаний да подленького торжества над чем-то только им и понятным.
Их остроумие — тупо, их негодование — поддельно.
Их умное слово — украдено, вся их деятельность — не только пуста и бессодержательна, но и прямо вредна.
Ибо у них нет ни во что «доброй веры». Они полны животного, тупого скептицизма и все явления жизни не могут оценить иначе, как с точки зрения количества строк и гонорара.
Нигде и ничем не выражается и не подчёркивается так ясно моральный крах и измельчание жизни, как в прессе, на арене борьбы за правду и добро и деятельности гаденьких мошек и букашек, приютившихся в ней.
Несколько тёплых слов
Все знают, каково положение учителей и учительниц у нас в деревне.
Вдали от культурного мира и его интересов, без книг и возможности следить за ростом интеллигентной мысли, во тьме невежества, окружённые полудикой массой, получая грошовое содержание, не допивая, не доедая, подвергаясь гонениям и насмешкам со стороны разной «деревенской силы» вроде кулаков и т. д., скромные труженики на благотворной ниве просвещения упорно бросают зёрна знании в грубую, нераспаханную почву, проросшую суеверием и предубеждением к «науке»; работают, тратят долгими годами кровь сердца и сок нервов и умирают, истощённые трудом, умирают скромно, как и жили, никому не известные, никем не оплаканные и ничем не вознаграждённые за свой великий труд, перерождающий почву.