В 1923 году М. Горький редактировал свои публицистические статьи, в том числе и «Разрушение личности», для неосуществившегося издания статей в составе собрания сочинений. Исправления вносились автором в печатный текст первого издания сборника «Статьи 1905–1916 гг.». В тексте статьи «Разрушение личности» было сделано два небольших изменения. К предисловию правленного экземпляра сборника М. Горький сделал следующее дополнение:
«В издании 917 года многие статьи этой книги были искажены цензурой. Подлинников у меня нет, я не могу восстановить по памяти куски статей, уничтоженные цензором, и оставляю зияния как поучительную память о издевательстве над свободою слова. Фрейбург 923 г.» (Архив А.М. Горького).
Сопоставление текста статьи в первом издании сборника «Статьи 1905–1916 гг.» с текстом первой публикации и с авторизованной машинописью (Архив А.М. Горького) обнаружило пять разночтений, являющихся, по-видимому, следствием либо непосредственного вмешательства военной цензуры, либо редактирования текста издательством во избежание цензурных осложнений. Эти искажения устранены в настоящем издании.
Сохранилась запись М. Горького, воспроизводящая высказывание одного из буржуазных критиков по поводу статьи «Разрушение личности».
«Если Фидий высекает из глыбы мрамора Зевса, то по Горькому, он только шлифовщик, а творец тот «народ», те рабочие, которые выломали эту глыбу мрамора из горы».
Это высказывание вызвало следующее замечание М. Горького, записанное тут же: «Творец — тот народ, который создал образ Зевса, — дубина!» (Архив А.М. Горького).
Во время последней переработки статьи автором с участием А.А. Богданова из машинописной копии, послужившей в дальнейшем оригиналом набора первой публикации, было изъято несколько страниц (отдельные абзацы исключённого текста затем были вписаны в машинопись и вошли, таким образом, в статью).
Приводим два отрывка из текста исключённых страниц:
«Пролетариат, наша великая надежда и любовь, политически юн, численно слаб, и на нём лежит гигантская задача — организация сознания крестьянской массы, он является единственно честным и бескорыстным вождём её, ибо только он несёт в себе идею, приветно улыбающуюся всему миру».
«(Не следует забывать, что с того момента, когда мещанство ощутило необходимость философского оправдания своего бытия, его внимание приковал к себе социализм, но раньше мещанин высмеивал и искажал социализм лишь на бумаге, а ныне вползает в партии, стараясь отравить рабочих продуктами разложения своего и втаскивая за собою реформизм, христианство. Мы видим также, что в иных государствах оно) уже отдаёт дело охраны своей в руки авантюристов, покупая их в среде голодной и жадной демократической интеллигенции. И мы видим, как слабо сопротивляется оно, когда новый кондотьер, охраняя анархический строй, начинает стеснять свободу действий самих анархистов-мещан. Сказанное выше было бы голословно, если бы вся литература XIX века не стояла перед нами как яркая и детальная картина процесса разрушения личности. Возьмём ряд великих имён — Гёте, Байрона, Шиллера, Шелли, и мы ещё раз изумимся ёмкости их душ, поражающему обилию интересов, знаний, идей. Эти люди помнили живые слова Вольтера: они «питали пламя духа своего всем, что нашли драгоценного в жизни, вводили в бытие своё все вообразимые интересы, раскрывали души свои всяким познаниям и чувствам». Обратите внимание на количество мысли в книгах Гейне, Пушкина, Мицкевича, Достоевского — разве не поразительно духовное богатство этих людей? Но чем ближе к нам, тем более заметно печальное сужение мысли, темы, бедность чувства и образа. Гениального Бальзака сменяет высокоталантливый Флобер, трудолюбивый и умный Золя, холодный и безжизненный красавец Франс. На родине Шелли — Теннисон, Суинберн, на месте Диккенса — Гемфри Уорд и Джером; «Базар житейской суеты» сменён остроумием Бернарда Шоу, писателя, которому не веришь. Раздаются злые, но бессильные проклятия Бодлера, молодой Метерлинк слагает гимны смерти — это после Леопарди так же скучно, как Луиза Аккерман после (Байрона), Ленау, и обидно, как Ростан после Гюго. Душа поэта перестаёт быть эоловой арфой, отражающей все звуки жизни — весь смех, все слёзы и голоса её. Человек становится всё менее чуток к впечатлениям бытия, и в смехе его, слышном всё реже, звучат ноты болезненной усталости, он тускнеет, и его — когда-то святая — дерзость принимает характер отчаянного озорства, как у Оскара Уайльда. Эдгар По чувствовал ужас, Амброз Бирс выдумывает его, многие пробовали писать, как Гофман, но никто не мог сравниться с ним. Заметно совпадение настроений начала прошлого века с текущими днями, но — какая резкая разница талантов, какое падение сил!.. (…Писатель — это уже не зеркало мира, а маленький осколок; социальная амальгама стёрта с него, и, валяясь в уличной пыли городов, он не в силах отразить своими изломами великую жизнь мира и отражает обрывки уличной жизни, маленькие обломки разбитых душ, как, например, Питер Альтенберг. Иногда он озорниковато берёт прекрасные образы, созданные мастерами прошлого, разбивает их, складывает куски снова и делает для нас маленьких дон Жуанов, крошечных Гамлетов (и Ролла). Затем являются критики и по поводу мелких литературных краж (премудро) говорят читателю о великих литературных событиях)»