В статье, написанной им по поводу Парижской выставки 1889 года, — выставки, устроенной в ознаменование столетия французской революции, он указал, что «буржуазный строй не может сам и явно выразить то начало, которому он служит, тот идеал, которым он живёт и движется». По мнению Федорова, идеал этот был разоблачён в России.
«Наша местная всероссийская мануфактурно-художественная выставка 1862 года была близка к истине, она почти открыла, кому служило и служит то общество, выражением которого была всемирная выставка 1889 года, — она открыла это, поставив при входе на выставку изображение женщины (или лучше — дамы, барыни, гетеры, — будет ли это наследница Евы, Елены, Пандоры, Европы, Аспазии…) в наряде, поднесённом ей промышленностью всей России из материй, признанных, вероятно, наилучшими из всех представленных на выставку, — изображение женщины, созерцающей себя в зеркале и, кажется, сознающей своё центральное положение в мире (конечно, европейском только), сознающей себя конечною причиной цивилизации и культуры.»
Далее Н.Ф. Федоров приходит к заключению, что основа хозяйственной жизни буржуазии — гипертрофированный, то есть болезненно преувеличенный, доведённый до высокого напряжения половой инстинкт и что жизнь — «царство женщин», всестороннее выражение их «господства, не тяжёлого, но губительного»[1]. Церковное происхождение этой идеи совершенно ясно, однако на этот раз в неё включена значительная доля «дурной истины».
В 1901 году в деревне Кучук-Кой жил туберкулёзный учитель Доброклонский или Доброхотский; меня познакомил с ним А.П. Чехов, сказав, что учитель «тоже пишет, но — безнадёжен». Учитель оказался автором рукописи «Бесплодный труд». В ней он сделал подсчёт фабрик, которые работали исключительно для того, чтоб одеть, украсить и вообще обслужить потребности женщин. Рукопись была посвящена Н.Н. Златовратскому, написана очень тяжёлым языком и снабжена оглушительными цифрами. Помню, что большинство цифр автор взял из отчётов таможенного ведомства и, кажется, книги, изданной С. Витте, «Промышленное развитие России». Мне показалось, что этот рукописный труд создан под влиянием Л.Н. Толстого, отражает идеи «народничества» и вполне соответствует своему титулу — действительно «бесплоден». Автор был человек больной не только физически, но заражённый манией величия и как будто религиозным бредом, к тому же он считал себя оскорблённым В. Гольцевым, редактором «Русской мысли». Гольцев, прочитав рукопись, советовал ему «не срамиться и уничтожить её». Впоследствии, когда я ознакомился с первым томом «Философии общего дела» Н.Ф. Федорова, я вспомнил о «Бесплодном труде».
Никто не станет отрицать, что производство предметов роскоши, потребляемых женщинами Буржуазных классов, растёт с быстротою плесени или травы на кладбище. Может быть, и не «поэтому», но всё же рядом с этим растёт и «критическое», даже враждебное отношение художественной литературы к женщине как жене и матери, как второй по её значению «главе дома». Особенно заметно это в современной английской литературе — литературе страны, которая ещё недавно гордилась «незыблемостью семейных традиций». Всё чаще появляются книги, изображающие процесс распада «семьи, опоры государства», — процесс вымирания и крушения несокрушимых Форсайтов, мастерски изображённый Джоном Голсуорси в его «Саге о Форсайтах», Гексли в его романе «Сквозь разные стёкла», в книге Майкла Арлена «Зелёная шляпа» и в ряде других книг.
Из этих книг выносишь совершенно определённое впечатление: если исключить количественно незначительную и социально невлиятельную часть женщин, которая ведёт «общественную работу», то есть вместе с мужьями стараются укреплять расшатанный в основе своей «добрый старый порядок», — если исключить эту часть женщин, вся остальная масса представительниц буржуазной семьи весьма усердно способствует разрушению «доброго старого порядка».
Она «как бы инстинктивно» мстит за своё прошлое, за то, что церковь и государство воспитывали её как «человека второго сорта», человека только для наслаждения его телом, и вот воспитали в человеке этом безразличное отношение к судьбам своей страны, к жизни. А жизнь, становясь всё более сложной для понимания буржуазии, всё более понятной для сознания эксплуатируемых масс, угрожает неизбежной и трагической катастрофой «доброму старому порядку». Аллан Картхиль в книге «Почему англичане потеряли Индию» указывает на одну из главных причин этой катастрофы:
«Индус окончательно убедился в совершенной нравственной пустоте западной цивилизации,»
— здесь, может быть, нужно заменить слово «западной» словом «английской», а «нравственную пустоту» необходимо заменить словом «бессилие».
Известно, что скептическое отношение индусов к английской цивилизации усиливает безработицу в Англии. Тот же Картхиль, между прочим, говорит: