Молодая колхозница говорит:
«Вот наш колхоз сам показным стал. Прошлый год мы резко к зажиточности шагнули. А в нынешнем году мы вовсе зажиточными станем. А куда зажиточность уходит? У иных на дело, на культурную жизнь уходит, у других — вроде моего муженька — на пьянство да к чужой бабе под подол. Вот об этом надо тоже в книжке написать. Путаников и пьяниц показать, да показать так, чтобы другим неповадно было.»
Селькоры крымской газеты политотдела МТС «За большевистские колхозы» пишут мне:
«Сейчас по району деятельности Крымской МТС у нас в каждом колхозе, каждой бригаде имеется своя стенгазета. Теперь каждый колхозник знает, что печать — большая сила в колхозе, и в заметках газеты недостатков не имеют. Горячо берутся колхозники строить свою прекрасную, зажиточную жизнь. Наши колхозы получили в среднем на трудодень 5–6 килограммов хлеба да деньгами не меньше 1500–2000 руб. Сравнивают наши колхозники те недавние злые дни, ту беспросветную старую жизнь, когда хлеба даже вдоволь не было, а о культуре и говорить нечего: темнота, невежество, сословная вражда меж казаками и иногородними, драки. Вот чем славились наши станицы до колхозной жизни! Так ли теперь? Нет, не так. При начале коллективизации враг наш, кулак разъярённый, мешал нам строить лучшую, светлую жизнь, видя в этой жизни свою смерть. Вот здесь-то и выпала на нашу долю честь бороться со всеми врагами. Десятки, сотни случаев разоблачения врагов — наша гордость. Кто кривит душой, кто нечестно трудится в колхозе, для того сейчас не по нутру приходится наша печать. Любят нашу политотдельскую газету колхозники, и мы, селькоры, её уважаем очень, но вот одно у нас недостаточно: нет в газете нашей художественного рассказа, очерка, стиха. А ведь колхозники очень интересуются художественным словом, с ним газета становится и живее и интереснее для колхозников. Почему писателям, а их, как мы знаем, немало, не организовать помощь политотдельским газетам, почему не помочь учёбе селькоров в работе над художественным словом? У нас таких немало, и из этого вышел бы большой толк. Вместе с этим хочется нам и ещё один счёт нашим писателям предъявить — мало мы видим книг, а о селькорах хорошую знаем лишь одну — это Кочина «Записки селькора». Мы просим писателей писать о селькорах, о их борьбе за зажиточную и культурную жизнь колхозников. В этой работе и мы, селькоры, помогли бы. Вместе с писателем написать коллективную книгу о работе «командиров общественного мнения», как нас назвал наш любимый руководитель товарищ Сталин. Ждём мы, Алексей Максимович, что нашу просьбу примут наши писатели. Вы уж постарайтесь, просим вас, замолвите на Всесоюзном съезде писателей и за нас словечко-два.»
Ладно, товарищи, уж я скажу словечек десяток и постараюсь выбрать из тех, которые покрепче. А покамест сообщаю, что редакция этого журнала предполагает издавать для колхозников небольшими книжками лучшие рассказы дореволюционных и наших советских литераторов. Первые покажут нам, как жила деревня встарину, а вторые — как живёт она в наши великие дни.
Перехожу к письмам колхозников по поводу моего рассказа «Об избытке и недостатках», — об избытке нищеты и горя в прошлом, о недостатке культуры в настоящем.
Н.В. Белоусов из города Углича, колхоз «Поволжье», пишет в «Крестьянскую газету»:
«Начнем с «дохожего человека», партийца, руководящего целым краем. Надо сказать, что он подметил и записал так мало, что записанное далеко не даёт полной картины современной колхозной деревни. Прежде всего экономика колхоза: шесть кило хлеба на трудодень говорят о ней очень мало. Тридцать пять червонцев за пальто — это легкомыслие очень нехозяйственного колхозника, на каких колхозы не строятся. Нет в очерке живых людей вроде Егорши, его жены и старухи-тёщи. Старуха, намеревающаяся рассказать «на том свете об аэросанях», — не реальный, а надуманный тип. Такие если и есть, то очень мало. Подавляющее большинство старух и стариков — даже в очень крепких колхозах — элементы антиколхозные, не говоря уже о колхозах со слабой экономикой, где «борьба двух поколений» принимает иногда чрезвычайно острый характер. По всей вероятности, такими были и бойкая старуха и старик, подписавший «в знак радости» на заём 25 рублей. Эти их публичные выступления были чем-то вроде хвастовства, а то и лицемерия. Обычно это — представители отживающего поколения, на миру — первые общественники, дома — законченные реакционеры. Вот этого не сумел подметить приятель Алексея Максимовича, и лица старухи и старика получились не живые. Возможны, конечно, исключения, и было бы очень хорошо, если бы их было больше. Вообще же старое поколение сильно тормозит развитие колхозной жизни. Несимпатичным и недостаточно правдивым выглядит легкомысленный и фатоватый сын отца, пострадавшего «за правду революции». На таких колхозы не строятся. Это отрицательный тип, пригодный для очерка, чтобы на нём показать недостатки колхозного быта, но не пригодный для подлинной колхозной жизни. А вот «от скуки глупый» парень — это тип реальный. Да, таких пока много. В чём здесь секрет? В том, что вот церковь нам «не играет, а заменить её пока нечем». И очень многие со скуки глупеют, пьют, хулиганят, буйствуют, растрачивают свои физические и интеллектуальные силы глупо, нелепо. Это очень глубокий вопрос. Но корни его очевидны: они углубляются в недостаточный размах культурной революции на селе. Это совершенно очевидный факт, подмеченный и отмеченный «дохожим до всего» приятелем Алексея Максимовича. Клубы, радио, театры, общее и специальное образование нужны новой колхозной деревне, как воздух. Но это не всё. Горьковский край, о котором, очевидно, идёт речь в книжке Алексея Максимовича, одной своей ногой стоит в так называемой потребляющей полосе, другой — в производящей. Там имеются колхозы и с шестью кило хлеба на трудодень и меньше. Об этих колхозах в книжке ни звука. А в них недостатков хозяйства и быта ещё больше. В самом деле: почему в таких колхозах так дёшев трудодень? Вот этого и не подметил «до всего дохожий человек», а это пока суть, самое главное. Наше пожелание Алексею Максимовичу — поехать и посмотреть не только экономически сильные колхозы, в которых уже возможно переключить энергию колхозников на улучшение их быта, и колхозы слабые, которые нуждаются в своём материально-хозяйственном укреплении, и, взяв два из них, сильный и слабый, написать о них книжку с показом, как надо вести общественное хозяйство, чтобы быстрее изжить «недостатки» и получить нужные «избытки» для коренной перестройки быта.»
Отвечаю на деловитые указания товарища Белоусова не ради полемики с ним и не для оправдания указанных им недостатков второй части рассказа, а для объяснения причины этих недостатков. Причина, конечно, в том, что прошлое известно мне сравнительно хорошо, а настоящее не так хорошо. Если б не мешал мне возраст мой, я бы, разумеется, походил годика два пешком по колхозам и тогда «набил бы зоб» себе отборнейшими зёрнами фактов коллективного творчества работников полей и фактами пережитков грязной старины. Но я очень много вижу таких же честных, умных строителей новой жизни, каков, видимо, сам Белоусов, и думаю, что эти, встречи дают мне право говорить о жизни полным голосом.
Вольнодумная старуха — тип, должно быть, уже не редкий, я довольно часто встречаю таких, да и раньше знавал их немало. Не редкость, мне кажется, и «фатоватые» дети героев-отцов, ведь вообще «героев», которые живут за счёт чужих заслуг перед рабочим народом, у нас немало. Товарищ Белоусов правильно отгадал: речь идёт именно о Горьковском крае, а он, как известно, не хлебороден. Письмо товарища Белоусова мне очень понравилось.