Александр Серафимович!
Я прочитал Вашу статейку «О писателях облизанных и необлизанных» и чувствую себя обязанным возразить Вам.
Хотя форма и тон статейки Вашей говорят, что Вы как будто хотели придать ей характер увеселительный, но, по смыслу её, она является определённо вредоносной.
Мы с Вами — древние писатели и, не особенно хвастаясь, можем сказать, что в литературе советской признаны как бы за протопопов. Мы проповедуем, молодёжь слушает нас, но, к сожалению, редко подвергает проповеди наши критике — это, должно быть, из почтения к нашей дряхлости. Но хотя и протопопы, однако мы не обладаем правом «канонизировать», то есть причислять людей к лику снятых угодников, уже не подлежащих широкой критике. Однако мы присваиваем себе это право и — часто, слишком часто! — ошибаемся, возглашая: писатель — сей или оный — хотя и молод, но уже гениален и обречён на бессмертие в памяти людей.
На днях мне было правильно указано, что я перехвалил книгу Алексеева «Атаманщина». Конечно, не только одна эта ошибочка числится за мною, — перехваливал я многих из среды «пишущей братии». Ныне Вы канонизируете Панферова, говоря о нём такими словами:
«Видите ли, какая штука: идёшь, бывало, по лесу, бледный туман. Смотришь, что-то вырисовывается, человек не человек, а что-то такое рогатое торчит во все стороны, и не сразу сообразишь, в чём же дело? А когда подойдёшь — это просто громадная вывороченная бурей сосна. И вот торчит корнями во все стороны. И потом, много спустя, как-нибудь случайно припоминаешь, как среди этого тумана во все стороны торчит какая-то сила. Но в этой рогатости заключена сила, которую постоянно с собой носишь, от которой не отделаешься, если бы и хотел. Вот это Панферов. Сидит в нём мужицкая сила, и её не вырвешь из его сознания. Ну, а если бы он задумал сделать свою вещь «облизанной», ничего не вышло бы, она потеряла бы свою силу, этакую корявую, здоровую, мужичью.»
Я готов думать, что даже Панферову «не поздоровится от этаких похвал», хотя он человек, который слишком спешит достичь славы и чина протопопа от литературы. Но гораздо больше оснований опасаться, что Ваша тяжёлая похвала повредит молодому писателю, ибо Вы утверждаете за ним право остаться таким, каков он есть, не заботясь о дальнейшем его техническом и культурном росте.
Разрешите напомнить Вам, что мужицкая сила — сила социально нездоровая и что культурно-политическая, талантливо последовательная работа партии Ленина— Сталина направлена именно к тому, чтоб вытравить из сознания мужика эту его хвалимую Вами «силу», ибо сила эта есть в основе своей не что иное, как инстинкт классовый, инстинкт мелкого собственника, выражаемый, как мы знаем, в формах зоологического озверения. Этот инстинкт внушает мужику мысли и стремления, которые очень верно оформлены Панферовым на 107–108 страницах третьей книги «Брусков», но по небрежности автора оформлены так, что можно думать: автор излагает свои личные мысли и чувства, а не чувства и мысли одного из героев.
Панферов хорошо понимает мужицкую силу, которая питается стихийной «властью земли», — властью, особенно глубоко понятой и убедительно изображённой Глебом Успенским.
Но одно дело — понимать, другое — чувствовать, и вот, например, мне, читателю, кажется, что в третьей книге «Брусков» разноречие между умом и чувством выражено весьма резко, отчего и получается так, что вражеское отношение «мужицкой силы» к социалистической культуре дано гораздо ярче, наглядней, более «прочувствованно», чем освободительное значение революционной работы пролетариата.