— Н-да? — вопросительно воскликнул Кувалда.
— Умею заставить их жалеть меня. А женщина, когда она пожалеет, — хоть зарежет из жалости. Плачь перед ней, проси её убить тебя, пожалеет и убьёт…
— Это я убью! — решительно заявил Мартьянов, усмехаясь своей мрачной усмешкой.
— Кого? — спросил Объедок, отодвигаясь от него в сторону.
— Всё равно… Петунникова… Егорку… хоть тебя!
— Зачем? — осведомился Кувалда.
— Хочу в Сибирь… Мне надоело это… Подлая жизнь… А там уж будешь знать, как нужно жить…
— Д-да, там укажут подробно, — меланхолически согласился ротмистр.
О Петунникове и грядущем выселении из ночлежки больше не говорили. Все уже были уверены, что выселение близко к ним, и считали излишним утруждать себя рассуждениями на эту тему.
Расположившись кружком на траве, эти люди лениво вели бесконечную беседу о разных разностях, свободно переходя от одной темы к другой и тратя столько внимания к чужим словам, сколько нужно было его для того, чтобы продолжать беседу, не прерывая. Молчать было скучно, но и внимательно слушать тоже скучно. Это общество бывших людей имело одно великое достоинство: в нём никто не насиловал себя, стараясь казаться лучше, чем он есть, и не возбуждал других к такому насилию над собой.