Голос его показался Якову более тихим, чем всегда, и лицо было тоже точно новое.
— Я за харчами… — сообщил он и попросил у Сережки табаку на папироску.
— Нет от меня табаку тебе, дураку, — сказал Сережка, не двигаясь.
— Ухожу я домой, Яков, — внушительно произнес Василий, ковыряя песок пальцем руки.
— Что — так? — невинно посмотрел на него сын.
— Ну, а ты… останешься?
— Да, я останусь… Что нам двоим дома делать?
— Ну… я ничего не скажу. Как хочешь… не маленький! Только ты тово… помни, что я недолго протяну. Жить-то, может, и буду, а работать не знаю уж как… Отвык я, чай, от земли… Так ты помни, мать у тебя там есть.
Ему, должно быть, трудно было говорить: слова как-то вязли у него в зубах. Он гладил бороду, и рука его дрожала.
Мальва пристально смотрела на него. Сережка прищурил один глаз, а другой сделал круглым и уставил его в лицо Якова. Яков был полон радости и, боясь выдать ее, молчал, глядя на свои ноги.