— Еще держи! Больше нет…
Когда «студент» собрал эту оригинальную подачку, оказалось, что мы имеем фунта четыре пшеничного черствого хлеба. Он был вывалян в земле и очень черств. Черствый хлеб сытнее мягкого: в нем меньше влаги.
— Так… и так… и так! — сосредоточенно распределял солдат куски. Стой… не ровно! У тебя, ученый, надо ущипнуть кусочек, а то ему мало…
«Студент» беспрекословно подчинился утрате кусочка хлеба золотников в пять весом; я получил его, положил в рот.
И стал жевать, медленно жевать, едва сдерживая судорожное движение челюстей, готовых искрошить камень. Мне доставляло острое наслаждение чувствовать судороги пищевода и понемножку, капельками удовлетворять его. Глоток за глотком, теплые, неописуемо вкусные, проникали в желудок и, казалось, тотчас же превращались в кровь и мозг. Радость, — такая странная, тихая и оживляющая радость, грела сердце по мере того, как наполнялся желудок. Я позабыл о проклятых днях хронического голода, позабыл о моих товарищах, погруженный в наслаждение ощущениями, которые я переживал.
Но когда я сбросил с ладони в рот последние крошки хлеба, то почувствовал, что смертельно хочу есть.
— У него, анафемы, сало там еще осталось или мясо какое-то… — ворчал солдат, сидя на земле против меня и потирая руками желудок.
— Наверное, потому хлеб имел запах мяса… Да и хлеб, наверно, остался, — сказал «студент» и тихонько добавил: — Если бы не револьвер…
— Кто он такой?
— Видно, наш брат Исакий…