Ефим вздохнул и, усмехаясь, почесал грудь.
— Поможешь ему, чёрту…
— А будешь помогать? — допрашивал Финоген.
— Больше не буду! Ну его… — И Ефим безнадёжно махнул рукой.
— Это ты врёшь, — будешь и ещё! И хлеба ты ему дашь, и овцу, и прочее…
— Да ведь как не дашь!.. — почти с отчаянием сказал Ефим, сплёвывая в сторону.
— Ну, то-то вот! А какая ему от того польза? И тебе тоже — какая? Выходит, брат, у нас от этого одна бестолочь. Сволочь всякую мы нянчим, а хорошего, нужного человека не умеем беречь. Говорил я вам тогда насчёт хромого Пашки, Савёлычева сына: «Эй, мужики! выделите ему клок земли, сгоношите избёнку… отблагодарит он!» А вы заартачились: то да сё… Ну, и вот — он теперь, в Анкудиновой живучи, и слесарит, и кузнечит, и ребят учит грамоте… да вон ещё корзины плесть выучил… Пользу от него имеют анкудиновцы али нет?
— Н-да, тут мы проштрафились, Финоген Ильич… Это ты тогда верно говорил. Насчёт ребят-то вот плохо… ну-ка иди на завод, ломай четыре версты… Совсем даром мёрзнут… С Пашкой мы обмишулились… жа-аль!
И Ефим даже чмокнул губами как-то особенно…
— Мужику, Ефимушка, прежде всего надо ум иметь при себе… без ума мужику никак невозможно жить на земле! — сказал Финоген, тяжело вздыхая.