— Ага! — прищурив глаз, сказал Маякин.
— Эх! — обиженно воскликнул Фома. — Как же это отец-то? Говорили вы с ним?
— Двадцать лет говорил…
— Ну, и что он?
— Не доходила до него моя речь… темечко у него толстовато было, у покойного… Душу он держал на распашку, а ум у него глубоко сидел… Н-да, сделал он промашку… Денег этих весьма и очень жаль…
— Денег мне не жаль…
— Ты бы попробовал нажить хоть десятую долю из них да тогда и говорил…
— Я могу войти? — раздался за дверью голос Любы.
— Можешь… — ответил отец.
— Вы сейчас закусывать станете? — спросила она, входя.