— Это твое дело: ты хозяйка… — возразил отец.
— О, пожалуйста, не беспокоитесь! — живо воскликнул Смолин. — Я ведь почти не пью…
— Ой ли? — спросил Маякин.
— Уверяю вас! Иногда рюмку, две, в случае утомления, нездоровья… А вино для удовольствия — непонятно мне. Есть другие удовольствия, более достойные культурного человека…
— Барыни, что ли? — подмигнув, спросил старик. Смолин взглянул на Любовь и сухо сказал ее отцу:
— Театр, книги, музыка… Любовь так вся и расцвела при его словах. А старик исподлобья посмотрел на достойного молодого человека, усмехнулся остренько и вдруг выпалил:
— Эх, двигается жизнь-то! Раньше песик корку жрал, — нынче моське сливки жидки… Простите, любезные господа, на кислом слове… слово-то больно уж к месту! Оно — не про вас, а вообще…
Любовь побледнела и с испугом взглянула на Смолина… Oн сидел спокойно, рассматривая старинную солонку-ковчежец, украшенную эмалью, крутил усы и как будто не слыхал слов старика… Но его глаза потемнели, и губы были сложены как-то очень плотно, отчего бритый подбородок упрямо выдался вперед.
— Так, значит, господин будущий фабрикант, — как ни в чем не бывало заговорил Маякин, — триста тысяч целковых, и — дело твое заиграет пожаром?
— Через полтора года я выпущу первую партию товара, который у меня оторвут с руками, — с непоколебимой уверенностью сказал Смолин и уставился в глаза старика твердым, холодным взглядом.