— Что-о-о? — недоверчиво воскликнул тот, окидывая публику торжествующим взглядом. — Скорее, Аким Андреевич, возьмите назад ваши слова. Видите эти испытующие взгляды? Ждут объяснений от вас… ага! Вы согласились в чем-то с еретиком…
— Какой ты еретик? — качнув лохматой головой, густо сказал Кирмалов. Ты шут, а не еретик…
— Егор, ты врешь! Я — еретик, если я шут, Все шуты — еретики, ибо все шуты — смелые умом люди, а все такие люди — еретики…
— Ишь завертелся! — уже с удовольствием заметил певчий.
— Вы находитесь среди дворовых люден российского свободомыслия! говорил Сурков Шебуеву, всё разгораясь. — Российское свободомыслие давно уже легло татарским игом на раболепные умы русских людей… И все, здесь присутствующие, закованы в кандалы свободомыслия, сидят в колодках разных измов и сами же оные колодки всё туже стягивают. Это на языке рабов именуется саморазвитием и составляет обычное русского интеллигента занятие, чрезвычайно сладостное ему. Я же представляю здесь преданного холопа истинной свободы ума…
— Это не свобода, а черная немощь, — равнодушно прогудел Кирмалов.
— Хорошо, Егор! В тяжелых и сырых твоих словах всегда есть кровь! Да, верно, — я страдаю припадками противоречия всему существующему… Ну, а по-твоему, — в чем свобода?
— Я, брат, не знаю… Я разве что знаю? Я просто чувствую, что ты не от свободы говоришь… а гак себе… от шалости… со скуки… для озорства… Вот!
— Браво! — воскликнул Сурков, громко хлопнув ладонями. — Браво и верно! Ты прав, — ты никогда не узнаешь свободы… ни-ко-гда! И верно, что я со скуки говорю… Но — пошел к чёрту и не перебивай меня…
— А мне можно сказать вам два слова, Владимир Ильич? — попросил Малинин, ласково улыбаясь.