— Я запру дверь? — сказал он.
Матица молча кивнула головой, составила решето на лежанку, перекрестилась.
— Слава тебе, святый, — вот и сытая стала баба! Ой, немного же надо человеку!
Илья промолчал. Женщина поглядела на него, вздохнула и сказала ещё:
— А кто много хочет, с того много и спросят…
— Кто спросит? — отозвался Илья.
— А бог?
Илья снова не ответил ей. Имя божие в её устах породило в нём острое, но неясное, неуловимое словом чувство, и оно противоречило его желанию обнять эту женщину. Матица упёрлась руками в постель, приподняла своё большое тело и подвинула его к стене. Потом она заговорила равнодушно, каким-то деревянным голосом:
— Ела я и всё думала про Перфишкину дочку… Давно я о ней думаю… Живёт она с вами — тобой да Яковом, — не будет ей от того добра, думаю я… Испортите вы девчонку раньше время, и пойдёт она тогда моей дорогой… А моя дорога — поганая и проклятая… не ходят по ней бабы и девки, а, как черви, ползут…
Она помолчала и заговорила снова, разглядывая свои руки, лежавшие на коленях у неё: