Маша пристально посмотрела на него и с упрёком сказала:
— А-яй, Илья, как ты стал зазнаваться.
— А, ну вас к чёрту! — выругался Лунёв и сел к столу. Маша обиженно фыркнула, отвернулась от него и стала дуть в трубу самовара. Тонкая, маленькая, она встряхивала чёрными кудрями, кашляла и жмурилась от дыма. Лицо у неё было худое, тёмные пятна вокруг глаз увеличивали их блеск, и было в ней что-то похожее на один из тех цветков, что растут в глухих углах садов, среди бурьяна. Илья смотрел на неё и думал, что вот эта девочка живёт одна, в яме, работает, как большая, не имеет никакой радости и едва ли найдёт когда-либо радость в жизни. Он же теперь будет жить, как давно желал, — в покое, в чистоте. Ему стало приятно от этой мысли и, почувствовав себя виноватым перед Машей, он тихо окликнул её.
— Ну что, злющий?.. — отозвалась она.
— Знаешь… я — поганый человек, — сказал Лунёв, голос у него дрогнул: сказать ей или не говорить? Она выпрямилась, с улыбкой глядя на него.
— Колотить тебя некому, вот что!
И, быстро подойдя к нему, Маша торопливо заговорила:
— Слушай, голубчик, — попроси дядю, чтоб он меня с собой взял! Попроси! В ножки поклонюсь, право, поклонюсь!
— Куда? — устало спросил Лунев, занятый своими мыслями и плохо понимая её слова.
— С собой, родненький! Попроси!