Илья вытянул шею и заглянул в книгу, мигая глазами.
— Не веришь? — воскликнул Яков. — Вот чудак!
— Не чудак, а трус, — спокойно сказал сторож.
Он тяжело перевёл свой матовый взгляд с потолка на лицо Ильи и сурово, точно хотел словами раздавить его, продолжал:
— Есть речи и ещё тяжелее читанного. Стих третий, двадцать второй главы, говорит тебе прямо: «Что за удовольствие вседержителю, что ты праведен? И будет ли ему выгода от того, что ты держишь пути твои в непорочности?»… И нужно долго понимать, чтобы не ошибиться в этих речах…
— А вы… понимаете? — тихо спросил Лунёв.
— Он? — воскликнул Яков. — Никита Егорович всё понимает!
Но сторож сказал, ещё понизив свой голос:
— Мне — поздно… Мне надо смерть понимать… Отрезали мне ногу, а она вот выше пухнет… и другая пухнет… а также и грудь… я умру скоро от этого…
Глаза его давили лицо Ильи, и медленно, спокойно он говорил: