— Я не сержусь, — сказал Илья.
Она расхохоталась, вскрикивая сквозь смех:
— Да? Ах… какой ты добрый!..
— Я вот думаю, — медленно выговаривая слова, продолжал Илья, говоришь ты как будто и верно… но как-то нехорошо…
— Ого-о, какой… ёж! Что нехорошо? Ну-ка, объясни?
Но он ничего не мог объяснить. Он сам не понимал, чем недоволен в её словах. Олимпиада говорила гораздо грубее, но она никогда не задевала сердце так неприятно, как эта маленькая, чистенькая птичка. Весь день он упорно думал о странном недовольстве, рождённом в его сердце этой лестной ему связью, и не мог понять — откуда оно?..
Когда он воротился домой — в кухне его встретил Кирик и весело объявил:
— Ну-ну, и настряпала сегодня Танюша! Такие пельмени, — есть жалко и совестно, как совестно было бы живых соловьёв есть… Я, брат, даже тебе тарелку оставил. Снимай с шеи магазин, садись, ешь и — знай наших!
Илья виновато посмотрел на него и тихо засмеялся, сказав:
— Спасибо!