— Не узнал… не узнали даже… — проговорила она, останавливаясь среди комнаты.
— Господи боже! Да разве узнаешь! Какая ты…
С преувеличенной вежливостью Илья взял её за руку, вёл к столу, наклоняясь и заглядывая ей в лицо и не решаясь сказать, какая она стала. А она была невероятно худая и шагала так, точно ноги у неё подламывались.
— Ах ты… какая! — бормотал он, бережно усаживая её на стул и всё заглядывая в лицо ей.
— Вот как меня… — сказала она, взглянув в глаза Ильи.
Теперь, когда она села против лампы, он хорошо видел её. Она оперлась на спинку стула, свесив тонкие руки, и, склонив голову набок, учащённо дышала своей плоской грудью. Была она какая-то бесплотная, казалась составленной из одних костей. Ситец её платья обрисовывал угловатые плечи, локти, колени, лицо у неё было страшно от худобы. Синеватая кожа туго натянулась на висках, скулах и подбородке, рот был болезненно полуоткрыт, тонкие губы не скрывали зубов, и на её маленьком, удлинённом лице застыло выражение тупой боли. А глаза смотрели тускло и мёртво.
— Хворала ты? — тихо спросил Илья.
— Не-ет, — ответила она. — Я совсем здоровая… это он меня отделал…
Её протяжные, негромкие слова звучали, как стоны, оскаленные зубы придавали лицу что-то рыбье…
Гаврик, стоя около Маши, смотрел на неё, сжав губы, с боязнью в глазах.