Терентий подумал, как бы прислушиваясь к чему-то, и сказал:
— Молчит…
Илья встал, подошёл к окну. Широкие ручьи мутной воды бежали около тротуара; на мостовой, среди камней, стояли маленькие лужи; дождь сыпался на них, они вздрагивали: казалось, что вся мостовая дрожит. Дом против магазина Ильи нахмурился, весь мокрый, стёкла в окнах его потускнели, и цветов за ними не было видно. На улице было пусто и тихо, — только дождь шумел и журчали ручьи. Одинокий голубь прятался под карнизом, усевшись на наличнике окна, и отовсюду с улицы веяло сырой, тяжёлой скукой.
«Осень начинается», — мелькнуло в голове Лунёва.
— Чем иным оправдаться можно, как не молитвой? — говорил Терентий, развязывая свой мешок.
— Просто очень, — хмуро заметил Илья, не оборачиваясь к дяде. Согрешил, помолился — чист! Валяй опять — греши…
— За-ачем? Живи строго…
— Чего ради?
— А — совесть чистая?
— А что в ней толку?