— А на съезде вы себя назвали таким именем! — заметил чёрт.
— Но — не в смысле аграрных беспорядков! — огорчённо возразил Иванов. — Я революционер, но только… не теперь… то есть не здесь… я «революционер в области права»… но не могу же я отрицать право собственности!
И, тяжело вздохнув, Иванов потёр руками бёдра.
— Итак, — сказал чёрт, — это не вы сделали революцию?
— Поймите меня, — страдающим голосом сказал Иванов, — всё, что в ней есть разумного, сознательного, — это моя работа, всё стихийное, бессознательное — работа крайних партий… это так просто!
— Значит, правда, — сказал чёрт, — что пролетарий сам завоевал свободу?
— У вас совеем нет логики, мой дорогой! — с досадой сказал Иван Иванович. — Как мог сделать это пролетарий? Когда он заикался о свободе, в него стреляли, и он… исчезал. А я… разве я мало ходатайствовал во всех инстанциях, от участка до сената, о необходимости разрешения свободы? Я писал об этом, я говорил, я направлял молодёжь на борьбу за свободу… но я всегда ей говорил — борись миролюбиво! Я, наконец, устраивал банкеты — вы помните? — публичные банкеты, на которых я вполне открыто говорил, что пора уже… и прочее! Однако — в меня никогда не стреляли, — значит, я пользовался в глазах правительства престижем и — отсюда ясно — значит, именно мой голос сделал всю эту музыку. Я вёл себя всегда корректно и с полным уважением к чужому мнению. В ту пору, когда было не принято пить за конституцию, я скромно поднимал бокал свой «за неё!» — и все понимали, о ком идёт речь. Но допустим, что пролетарий тоже… помог делу освобождения страны… допустим! Что же из этого следует? Может ли он воспользоваться дарами свободы? Вот вопрос!
— Вы его решили? — спросил чёрт.
— Давно! — сказал Иванов, пожав плечами.
— До завоевания?..