Левшин. Мне — не очень. У меня детей нет. Баба есть — жена, значит, — а дети все померли.
Надя. Тетя Таня! Почему, когда в доме мертвый, все говорят тихо?..
Татьяна. Я не знаю…
Левшин (с улыбкой). Потому, барышня, что виноваты мы перед покойником, кругом виноваты…
Надя. Но ведь не всегда, Ефимыч, людей… вот так… убивают… При всяком покойнике тихо говорят…
Левшин. Милая, — всех мы убиваем! Которых пулями, которых словами, всех мы убиваем делами нашими. Гоним людей со свету в землю и не видим этого, и не чувствуем… а вот когда бросим человека смерти, тогда и поймем немножко нашу вину перед ним. Станет жалко умершего, стыдно пред ним и страшно в душе… Ведь и нас так же гонят, и мы в могилу приготовлены!..
Надя. Да-а… это страшно!
Левшин. Ничего! Теперь — страшно, а завтра — все пройдет. И опять начнут люди толкаться… Упадет человек, которого затолкают, все замолчат на минутку, сконфузятся… вздохнут — да и опять за старое!.. Опять своим путем… Темнота! А вот вы, барышня, вины своей не чувствуете: вам и покойники не мешают, вы и при них можете громко говорить…
Татьяна. Что нужно сделать, чтобы жить иначе?.. Вы знаете?..
Левшин (таинственно). Копейку надо уничтожитьсхоронить ее надо! Ее не будет, — зачем враждовать, зачем теснить друг друга?