Он улыбнулся и сказал:
— Я был лучшего мнения о ваших способностях…
Становясь всё свободнее в своих манерах, он сбросил пепел сигары прямо на пол, полузакрыл глаза и, следя сквозь ресницы за струями дыма своей сигары, заговорил тоном знатока дела:
— Вы мало знакомы с моралью — вот что я вижу…
— Нет, я иногда сталкивался с ней, — скромно возразил я.
Он вынул сигару изо рта, посмотрел на конец её и философски заметил:
— Удариться лбом об стену — это ещё не значит изучить стену.
— Да, я согласен с этим. Но почему-то я всегда отскакиваю от морали, как мяч от стены…
— Здесь виден недостаток воспитания! — сказал он резонёрски.
— Очень может быть, — согласился я. — Самым отчаянным моралистом, которого я знал, был мой дед. Он ведал все пути в рай и постоянно толкал на них каждого, кто попадался ему под руку. Истина была известна только ему одному, и он усердно вколачивал её чем попало в головы членов своего семейства. Он прекрасно знал всё, чего хочет бог от человека, и даже собак и кошек учил, как надо вести себя, чтобы достигнуть вечного блаженства. При всём этом он был жаден, зол, постоянно лгал, занимался ростовщичеством и, обладая жестокостью труса, — особенность души всех моралистов и каждого, — в свободное и удобное время бил своих домашних чем мог и как хотел… Я пробовал влиять на деда, желая сделать его мягче, — однажды выбросил старика из окна, другой раз ударил его зеркалом. Окно и зеркало разбились, но дед не стал от этого лучше. Он так и умер моралистом. А мне с той поры мораль кажется несколько противной… Может быть, вы скажете что-нибудь такое, что может помирить меня с нею? — предложил я ему.