— Идем скорее! — тихо крикнула мать, отирая платком его лицо.
Он бормотал, выплевывая кровь:
— Да вы не беспокойтесь, — не больно мне. Он меня ручкой сабли… Ну, и я его тоже — ка-ак дам палкой! Даже завыл он!..
И, потрясая окровавленным кулаком, закончил срывающимся голосом:
— Погодите, не то будет. Мы вас раздавим без драки, когда мы встанем, весь рабочий народ!
— Скорее! — торопила мать, быстро шагая к маленькой калитке в ограде кладбища. Ей казалось, что там, за оградой, в поле спряталась и ждет их полиция и, как только они выйдут, — она бросится на них, начнет бить. Но, когда, осторожно открыв дверку, она выглянула в поле, одетое серыми тканями осенних сумерек, — тишина и безлюдье сразу успокоили ее.
— Дайте-ка я завяжу вам лицо-то, — говорила она.
— Да не надо, мне и так не стыдно! Драка честная: он — меня, я — его…
Мать наскоро перевязала рану. Вид крови наполнял ей грудь жалостью, и, когда пальцы ее ощущали влажную теплоту, дрожь ужаса охватывала ее. Она молча и быстро повела раненого полем, держа его за руку. Освободив рот, он с усмешкой в голосе говорил:
— Куда вы меня тащите, товарищ? Я сам могу идти!..