Она вошла и сквозь ресницы взглянула на мою фигуру глазами знатока мужчин.
— Вы говорите по-французски? — спросила она, отвечая на мой поклон жестом актрисы, которая давно уже перестала играть роли королев.
— Нет, сударыня, я говорю только правду! — ответил я.
— Кому это нужно? — спросила она, пожимая плечами. — Кто это слышит? Правда даже в красивых стихах никому не приятна…
Подойдя к окну, она приоткрыла гардину и тотчас же отошла прочь.
— Они всё ещё шумят там, на улице? — сказала она недовольно. — Вот дети! Чего им нужно? Не понимаю! У них есть республика и кабинет министров, какого нет нигде. Один министр был даже социалистом, — разве этого мало для счастья народа?
И, капризно закинув голову назад, она добавила:
— Не правда ли?.. Впрочем, вы пришли говорить…
Она подошла, села рядом со мной и, с фальшивой лаской взглянув в мои глаза, спросила:
— О чём мы будем говорить? О любви? О поэзии? Ах, мой Альфред Мюссэ!.. И мой Леконт-де-Лиль!.. Ростан!.. — Глаза её закатились под лоб, но, встретив зубы немца над головой, она тотчас же опустила их.