— Кто объявил?
— Государь император, кому же больше?
— Всем?
— Я ж говорю…
— И мне?
— А и тебе! Почему же и не тебе? Если всем, то — и тебе.
— Меня — судить надо! — вяло и угрюмо сказал Бурмистров. — Свобода! Нашли время, когда объявить, черти.
Он вопросительно прислушивался к своим словам и недоумевал: бывало, говоря и думая о свободе, он ощущал в груди что-то особенное, какие-то неясные, но сладкие надежды будило это слово, а теперь оно отдавалось в душе бесцветным, слабым эхом и, ничего не задевая в ней, исчезало.
Городовой курил, плевал в стену и спокойно говорил:
— Теперь такое начнётся — ух! Теперь каждый каждому все обиды напомнит!