Ключников толкнул Вавилу в бок.
— Слышишь?
— Пошёл к чёрту! — пробормотал Вавила.
— Но вот, — продолжал Тиунов, — встретил я старичка, пишет он историю для нас и пишет её тринадцать лет: бумаги исписано им с полпуда, ежели на глаз судить.
— Кожемякин? — угрюмо спросил Вавила.
— Вот, говорит, тружусь, главнейше — для мещанства, — не ответив, продолжал кривой, — для него, говорит, так как неописуемо обидели его и обошли всеми дарами природы. Будет, говорит, показано мною, сколь русский народ, мещане, — злопленённое сословие, и вся судьба мещанской жизни.
Бурмистров снова спросил:
— Ты читал?
— Нет, не читал. Но — я знаю некоторые краткие мысли оттуда. Вот, например, мы: какие наши фамилии? По фамилиям — мы выходим от стрельцов, пушкарей, тиунов[2] — от людей нужных, и все мы тут — люди кровного русского ряда, хотя бы и чёрных сотен!
— Чего ты хочешь? — сурово спросил Вавила в третий раз.