— Подтасовал!

— Стало быть — у меня двадцать девять с половиной, в у него тридцать один…

В другом месте кричали:

— Василь Петров, ты давеча за что Мишку порол?

— Хвост кошке насмолил сапожным варом, бесёныш!

Хохочут.

В праздничные вечера в домах и в палисадниках шипели самовары, и, тесно окружая столы, нарядно одетые семьи солидных людей пили чай со свежим вареньем, с молодым мёдом. Весело побрякивали оловянные ложки, пели птицы на косяках окон, шумел неторопливый говор, плавал запах горящих углей, жирных пирогов, помады, лампадного масла и дёгтя, а в сетях бузины и акации мелькали, любопытно поглядывая на улицу, бойкие глаза девиц.

— Иду я вчера от всенощной, — медленно течёт праздничная речь, — а на площади лежит пожарный этот, в самой-то грязи…

— То-то не пел он вчера!

— Лежит это он растёрзанный, срамотный весь, — Лизавета, отойди-ка в сторонку…