— Спасибо, Шакир! — сказала она смеясь, ловким движением накинула на плечи спустившуюся шаль и, вздохнув, пошла к двери.
— Ну, — спокойной ночи!
Кожемякину показалось, что в голосе её звучит обида. Маркуша осторожно разогнул спину, приподнял голову и, раздвинув рот до ушей, захихикал:
— Ни зерна не поняла, хи! Навешивал, навешивал я ей в уши-те — не понимат, вижу! Ай ты, господи-богородице-Никола, скольки народу на земле, а толку нету!
Кожемякин поднялся, грубовато говоря:
— Никто, видно, не понимает того, что надобно, не одна она…
— Во-от! А я про что баю?
Шакир глядел на Маркушу, оскалив зубы.
— Ты пугаишь все людя, а она про сам бог говорит — не страшно!
— Молода! — ответил Маркуша. — Смолоду — все храбрятся, а поживёть, гляди — испугается!