«Я — сам уеду! Ещё скажешь ей что-нибудь…»
Робко отворилась дверь, — Матвей быстро отёр лицо, повернулся: это Шакир.
— Чай пить нада!
— Не буду я. Вели Алексею коня заложить. Я, может, в Балымерах ночую.
Татарин исчез и за дверью сказал кому-то печально:
— Балымерам едит…
Снова отворилась дверь, и светло вспыхнула надежда, — он опустил голову, слушая тихие, ласковые слова:
— Вот что, Матвей Савельич, давайте забудем всё это, тёмное, поговорим дружески…
— Евгенья Петровна, родимая! — отозвался он, не глядя на неё. — Околдовала ты меня на всю жизнь! Стыдно мне, — уйди, пожалуйста!
В нём кипело желание броситься к ней, схватить её и так стиснуть, мучить, чтобы она кричала от боли.