— Да за что? — спросил Кожемякин, охваченный жутким любопытством.
— Жиды, говорят!
— Врёшь ты!
— Право! Жиды, и — кончено!
Дроздов всё наклонялся вперёд, и было непонятно, почему он не падает на спинку кровати.
— Тут ты и своровал?
— Нет, я спустя неделю, что ли…
— У жида же?
— Ну, зачем! У следователя. Я, видишь, как насмотрелся на это, то ослаб умом, что ли, испугался очень! Ты подумай, ведь женщин перебить — всё кончено, уж тогда всё прекращается! А они их — без пощады, так и рвут!
— Перестань про это! — строго сказал Кожемякин, не веря и вспомнив Палагу, как она шла по дорожке сада, выбирая из головы вырванные волосы. — Ты про себя скажи…