— То есть — догадался я. По уму, извините!
— Ах, вот как! — ласково вскричала попадья, а поп с дядей засмеялись, переглянувшись, и дядя как-то особенно спросил:
— Что, попишко?
Поп, взяв его под руку, прижался к нему плечом, говоря:
— Воистину — так! Ой, дядя, я вас весьма люблю — и всё больше!
Кожемякин почувствовал себя легко и свободно и говорил попадье:
— У меня, изволите видеть, жила в прошлом годе одна женщина, госпожа Евгения Петровна Мансурова…
— Мансурова? Ба! — вскричал дядя. — Это, батенька мой, знакомое лицо, — помнишь, Анна, Сысоеву? Это она! Во-от что… Я же её видел месяца два тому назад!..
Он пристально поглядел в лицо Кожемякина, собрал бороду в кулак, поднял её ко рту и, пустив клуб дыма, сказал сквозь дымящиеся волосы:
— Ушиб её ваш городок!