Тогда Максим выпрямился, оглянул всех и, уходя из горницы с верёвкой в руках, буркнул:
— Молодость не грех, да и не глупость…
— Сердит! — весело крикнул дядя Марк вслед ему, и Кожемякин сконфуженно прибавил:
— Глуп ещё, вы уж не того…
Дядя Марк положил руку на плечо ему.
— У арабов, батя мой, есть пословица: «Глупость честной молодости поучительнее деяний злой старости».
И начал внимательно расспрашивать про Максима, выбирая из сундука бельё, книги, какие-то свёртки бумаг.
«Точно он — с ребёнком, со мной», — безобидно подумал Кожемякин.
Этот человек со всеми вёл себя одинаково: он, видимо, говорил всё, что хотел сказать, и всё, что он говорил, звучало убедительно, во всём чувствовалось отношение к людям властное, командующее, но доброе, дружелюбное.
В течение первого дня он раза два подшутил над Максимом, а вечером, в кухне, уже сидел на корточках перед его сундуком, разбирал книжки и, небрежно швыряя их на пол, говорил: