— Извините, — тихо сказал Тиунов, спрятав лицо. — Разбередил своё сердце несколько.
Кожемякин, вздохнув, молча отвернулся в сторону. С горы тянул вечерний ветер; ударили ко всенощной, строгий звон поплыл за реку, в синий лес, а там верхушки елей, вычеканенные в небе, уже осветились красным огнём.
«Уйдёт кривой, — думал Кожемякин, — останусь я один, опять думы разные навалятся. Захария начнёт зудеть, надоест, и попаду я в монахи. Старец этот, действительно… Терпи, а — за что? Кривой говорит дерзко, а — будто подыгрывается и льстит…»
Тиунов отодвинул от себя недопитый стакан чая, спрашивая:
— Ко всенощной — пойдёте?
— Нет уж, не в тех мыслях я, — задумчиво ответил Матвей Савельев.
— И я не пойду.
Поглядел в небо, на реку и ещё куда-то сквозь Кожемякина, помолчал, прикрыв глаз, и предложил:
— А не хотите ли к рыбакам на ночевую съездить, версты за три вверх? Уху стерляжью знаменито варят…
— Можно! — согласился Кожемякин. — Мне, признаться сказать, охота компанию с вами продолжить…