Кожемякин тоже поспешно оделся, молча вышел из полутёмной, одною лампадой освещённой комнаты в зал, оглянулся ошеломлённый, чувствуя, что случилось что-то скверное. Вышла Марфа, накинув на голову шаль, спрятав в ней лицо, и злым голосом сказала:
— Что расселся? Ступай, говорю!
Он подошёл к ней, тихо спрашивая:
— Почему, Марфа, а? За что ты?
— Нечего тебе тут делать, — угрюмо ответила она, не глядя на него, откачнулась к стене, оперлась о неё широкой спиной и снова завыла, в явном страхе, отчаянно и приглушённо:
— Что мне теперь бу-удет!
Тогда Кожемякин сорвал с неё шаль, схватил за голову, сжал щёки ладонями и хрипло спросил, задыхаясь со зла и обиды:
— Алёшка — знал?
— Пусти, — упираясь в грудь ему мягкими руками, сердито крикнула она.
— Гляди мне в глаза, — знал? Это ты с его согласия, ну?