— Сердце у вас слабое, — тихо сказал певчий, — вот и всё!
— Вам ничего не надо делать, — добавила Люба. Кожемякин через силу ухмыльнулся.
— Я ничего и не делал никогда…
Потолок плыл, стены качались, от этого кружилась голова, и он снова закрыл глаза. Было тихо, и хотелось слышать что-нибудь, хоть бы стук маятника, но часы давно остановились. Наконец певчий спросил:
— Не понравился он вам?
— Нет. Вы — тише!
«Зачем?» — хотел крикнуть Кожемякин, но промолчал, боясь, что они всё-таки не станут говорить и, напрягая слух, ловил слова, едва колебавшие тишину.
— Теперь, — шептал юноша, — когда люди вынесли на площади, на улицы привычные муки свои и всю тяжесть, — теперь, конечно, у всех другие глаза будут! Главное — узнать друг друга, сознаться в том, что такая жизнь никому не сладка. Будет уж притворяться — «мне, слава богу, хорошо!» Стыдиться нечего, надо сказать, что всем плохо, всё плохо…
Явился Тиунов и тоже шептал:
— Я говорю — отечество, Россия! Дорогие мои — собор строить разрешено, а вы опять — бойню…