— Это неверно, — тихо сказала девушка.
— Верно! Лежит здесь, Люба, простой солдат — большой он был человек, как я теперь вижу…
Она подняла голову, лицо её было грустно и на глазах — слёзы; взяв его руку, она сказала громко:
— Вы должны теперь беречь себя, вам нужно дописать обо всём, что было — чего больше не будет!
Волнуясь, дёргая его руку и вздрагивая, она горячо шептала:
— Вот — умер человек, все знали, что он — злой, жадный, а никто не знал, как он мучился, никто. «Меня добру-то забыли поучить, да и не нужно было это, меня в жулики готовили», — вот как он говорил, и это — не шутка его, нет! Я знаю! Про него будут говорить злое, только злое, и зло от этого увеличится — понимаете? Всем приятно помнить злое, а он ведь был не весь такой, не весь! Надо рассказывать о человеке всё — всю правду до конца, и лучше как можно больше говорить о хорошем — как можно больше! Понимаете?
Она заглянула в глаза ему особенным взглядом, и внушая и прося понять её.
Кожемякин встал, сказав:
— Я понимаю!
Снял шапку, кланяясь могилам, потом хозяйственно и спокойно попросил её, топая ногою в землю: