Умирал он медленно, и это очень надоело ему; он говорил с искренней досадой:
- Никак не могу помереть, просто беда!
Его бесстрашие перед смертью очень пугало Павла, он будил меня по ночам и шептал:
- Максимыч, кажись, помер он... Вот помрет ночью, а мы будем лежать под ним, ах, господи! Боюсь я покойников...
Или говорил:
- Ну, что жил, зачем? Двадцать лет не минуло, а уж умирает...
Однажды, лунною ночью, он разбудил меня и, глядя испуганно вытаращенными глазами, сказал:
- Слушай!
На полатях хрипел Давидов, торопливо и четко говоря:
- Дай-ко сюда, да-ай...