И все люди в трактире замерли, точно прислушиваясь к давно забытому, что было дорого и близко им.
Когда Клещов, кончив песню, скромно опускался на стул, трактирщик, подавая ему стакан вина, говорил с улыбкой удовольствия:
- Ну, конешно, хорошо! Хоша ты не столь поешь, сколько рассказываешь, однако - мастер, что и говорить! Иного - никто не скажет...
Клещов, не торопясь, пил водку, осторожно крякал и тихо говорил:
- Спеть всякий может, у кого голос есть, а показать, какова душа в песне,- это только мне дано!
- Ну, не хвастай, однако!
- Кому - нечем, тот не хвастает,- всё так же тихо, но более упрямо говорил певец.
- Заносчив ты, Клещов! - с досадой восклицает трактирщик.
- Выше своей души не заношусь...
А в углу рычал мрачный октавист: