- Хорошо-то оно, брат, хорошо, да больно грустно...
- Это - бывает! - согласился Василий и, помолчав, добавил: - Это частенько бывает с хорошими людями, в ком совесть жива. Кто себя ценит, он и людей ценит... У нас это - редко, чтобы умел человек себя ценить...
- У кого - у нас?
- Да вот - в России...
- Не уважаешь ты, брат, Россию-то, видать... Что это ты? - спросил солдат странным тоном, как бы удивляясь и сожалея. Тот не ответил, и, подождав с минуту, солдат снова начал вполголоса:
- А то вот - ещё была у меня история...
Люди за бараками угомонились, костёр догорает, на стене барака дрожит красное, заревое пятно, с камней приподнимаются тени. Один из плотников, высокий мужик, с чёрной бородой, ещё сидит у костра; в руке у него тяжёлый сук, около правой ноги светится топор: это сторож, поставленный против нас, сторожей.
Не обидно.
Над ущельем, на изорванной по краям полосе неба сверкают синие звезды, кипит и звенит вода в реке, из плотной тьмы леса доносится тихий хруст осторожно ходит ночной зверь, и всё кричит, уныло, сова. Единое-огромное насквозь пропитано затаённой жизнью, сладко дышит - будит в сердце неутолимую жажду хорошего.
Голос солдата напоминает отдалённый звук бубна, редкие вопросы Василия задумчиво певучи.