- Ах, да убирайтесь вы, папаша!
Дочери Панашкина уже под тридцать лет. Она желтая, рыхлая, как творог. Правый глаз у нее погашен бельмом, левый бесстыдно любопытен. Когда она спит - ее большое лицо наливается синеватой кровью, а открытый глаз похож на слепое, зловещее око совы. Лиза шьет на базар ситцевые рубахи, тиковые подштанники и мечтает о страстном романе с военным, не ниже поручика. Она тоже прочитала всего Дюма, но лучшей книгой в мире ей кажется "Новейший, самый полный песенник". Романа у нее не было и нет, а пока ее телом пользуется Брундуков - от скуки, а может быть, из милосердия к уродливой девице.
- Н-да,- говорит Панашкин, толкая меня в бок острым локтем,- вот тоже любовь,- сколько люди бьются около нее, да - как!
- А как? - интересуется Брундуков, раздергивая склеенные чем-то волосы седой бороды.
Небеса на западе в крови н огне. Проедет извозчик - дорожная пыль встает с земли красным облаком.
- А - вот так, что даже до смерти!
- Это - глупость...
- Нисколько не глупость, но - самое обыкновенное... Дружок мой парикмахер Мозжухин - в еврейку влюбился...
- Парикмахеры народ бессмысленный, они всегда либо картежники, либо еще что-нибудь...
- Конечно,- еврейка тут ни при чем, все едино - женщина, любовь с верою не считается.