- У нас, на селе, был писарь Колобашкин,- рассказывает Баринов сам себе,- добрый человек, хоша заливной пьяница, Так он, бывало, говорил: "Надобно жить всем одинаково. Порите, говорит, мужики, друг друга чаще, когда все перепоретесь и будет вам друг дружку стыдно, начнете вы дружнее жить. Надо, говорит, всем в одном жить, хоть в стыде, лишь бы единодушно. А когда всякая крупинка сама по себе-каши не сваришь". Гляди-ка, кто идет?
Он смотрит на берег, приложив ко лбу мохнатую лапу,- вдоль берега ходит, качается у самой воды какой-то человек и гасит ногами искры рыбьей чешуи.
- Броду ищет. Крикни ему, правее бы шел, там гряда...
Я молчу, не хочется кричать; молчит и Баринов. Становится все жарче; теплый, крепко соленый воздух тяжел и влажен, трудно дышать. На губах соль, хочется пить, а баклажка с простой водою в лодке. В море, у самой отмели, поблескивают серебряные сельди, они кажутся отражениями бескрылых птиц, плавающих в воздухе, невольно смотришь вверх, где, в синем зное, остановилось и плавится солнце.
Человек нашел путь к нам - песчаную гриву, намытую весенними бурями; эта грива изогнулась, как французское S, ее нижний конец - островок, на котором мы лежим. В самом низком месте воды над нею - только под мышки.
- Не наш,- говорит Баринов.
Я верю ему, зрение у него морское.
Человек вошел в воду и медленно двигается вперед, подняв локти, уходя всё глубже с каждым шагом, смешно расталкивая воду животом.
- Персюк,- решает Баринов,
Я вижу над водой темное бритое лицо, серые, коротко подстриженные усы, белые зубы, обнаженные улыбкой. На голове человека круглая валяная шапка, похожая на глиняный горшок, на плече у него висят синие штаны. Куртка тоже синяя, -а под нею белая рубаха, раскрытая на груди. Вода становится ниже, из нее вырастают медные ноги, блестя на солнце.