— Я сказал — в камеру! — строго напомнил Тагильский.
— Так точно. Но он — в карцере.
— За что?
— Буйствует несносно, дерется.
— Освободить, привести в камеру...
— Свободных камер нет, ваше высокородие. Господин Безбедов содержатся в общеуголовной. У нас все переполнено-с...
Держа руку у козырька фуражки, осторожно вмешался надзиратель:
— Левая, задняя башня свободна, как вчера вечером политического в карцер отвели.
Эта сцена настроила Самгина уныло. Неприятна была резкая команда Тагильского, его Лицо, надутое, выпуклое, как полушарие большого резинового мяча, как будто окаменело, свиные, красные глазки сердито выкатились. Коротенькие, толстые ножки, бесшумно, как лапы кота, пронесли его по мокрому булыжнику двора, по чугунным ступеням лестницы, истоптанным половицам коридора; войдя в круглую, как внутренность бочки, камеру башни, он быстро закрыл за собою дверь, точно спрятался.
— Стулья принеси, — сказал помощник смотрителя надзирателю. Тагильский остановил его.