Самгин не успел протестовать против его самовольства, к тому же оно не явилось новостью. Иван не впервые посылал Агафью за своим любимым вином.
Чмокая, щурясь, раздувая дряблое лицо гримасами, Тагильский бормотал:
— Общество, народ — фикции! У нас — фикции. Вы знаете другую страну, где министры могли бы саботировать парламент — то есть народное представительство, а? У нас — саботируют. Уже несколько месяцев министры не посещают Думу. Эта наглость чиновников никого не возмущает. Никого. И вас не возмущает, а ведь вы...
Тагильский визгливо засмеялся, грозя пальцем Самгину; затем, отдуваясь, продолжал:
— А, знаете, я думал, что вы умный и потому прячете себя. Но вы прячетесь в сдержанном молчании, потому что не умный вы и боитесь обнаружить это. А я вот понял, какой вы...
— Поздравляю вас с этим, — сказал Самгин, не очень задетый пьяными словами.
— Вы — не обижайтесь, я тоже дурак. На деле Зотовой я мог бы одним ударом сделать карьеру.
— Каким образом? — спросил Самгин, невольно подвигаясь к нему и даже понизив голос.
— Мог бы. И цапнуть деньги, — говорил Тагильский, как в бреду.
— Вы узнали, кто убил?