Сквозь свои слова и мысли он слышал упрямое бормотанье Денисова:
— В торговле немец вражду не показывает, в торговле он — аккуратный.
— Экой ты, кум, несуразный! — возражал Фроленков, наполняя рюмки светложелтой настойкой медового запаха. — Тебе все бы торговать! Ты весь город продать готов...
— Города — не продаются, — угрюмо откликнулся Денисов, а дочь его доказывала Самгину, что Генрик Сенкевич историчен более, чем Дюма-отец.
После двух рюмок золотистой настойки Клим Иванович почувствовал, что у него отяжелел язык, ноги как будто отнялись, не двигаются.
«Как же я встану и пойду?» — соображал он, слушая настойчивый голосок:
— Дюма совершенно игнорирует пейзаж... Денисов глухо кричал:
— Сказано: «Не убей!»
— Кем сказано? — весело спрашивал Фроленков. — Ведь — вот он, вопрос-от, — кем сказано?
— Богом!