— Это они исказили менуэт, — выговорила она. — Помнишь Мопассана? «Король танцев и танец королей».
Самгину казалось, что все мужчины и дамы смотрят на Марину, как бы ожидая, когда она будет танцевать. Он находил, что она отвечает на эти взгляды слишком пренебрежительно. Марина чистит грушу, срезая толстые слои, а рядом с нею рыжеволосая дама с бриллиантами на шее, на пальцах ловко срезает кожицу с груши слоями тонкими, почти как бумага.
«Что она — играет роль русской нигилистки? А пожалуй, в ней есть это — нигилизм...»
Он снова наткнулся на острый вопрос: как явилась мысль о связи Марины с департаментом полиции?
«Если б она служила там, ее, такую, вероятно, держали бы не в провинции, а в Петербурге, в Москве...»
Затем он попытался определить, какое чувство разбудила у него эта странная мысль?
«Тревогу? У меня нет причин тревожиться за себя». Подумав, он нашел, что мысль о возможности связи Марины с политической полицией не вызвала в нем ничего, кроме удивления. Думать об этом под смех и музыку было неприятно, досадно, но погасить эти думы он не мог. К тому же он выпил больше, чем привык, чувствовал, что опьянение настраивает его лирически, а лирика и Марина — несоединимы.
— Французы, вероятно, думают, что мы женаты и поссорились, — сказала Марина брезгливо, фруктовым ножом расшвыривая франки сдачи по тарелке, не взяв ни одного из них, она не кивнула головой на тихое «мерси, мадам!» и низкий поклон гарсона. — Я не в ладу, не в ладу сама с собой, — продолжала она, взяв Клима под руку и выходя из ресторана. — Но, знаешь, перепрыгнуть вот так, сразу, из страны, где вешают, в страну, откуда вешателям дают деньги и где пляшут...
Самгин почувствовал желание крикнуть:
«Не верю я тебе, не верю!»