Клим Иванович Самгин, деловито изобразив положение плотников, почувствовал, что это слишком ничтожный факт и следует углубить его значение.
— Справедливое их негодование уже пробовал разжечь какой-то юный пропагандист, его арестовали.
— Вероятно — прапорщик, — произнес сосед Ногайцева. — Все прапорщики — социалисты.
— Это — преувеличение! — решительно крикнула дама в очках. — Мой сын — прапорщик.
— Вы — кадетка, а дети интеллигентов — всегда левее отцов, и значит...
Длинный человек, похожий на кувшин, покачнулся и сказал глухим басом:
— Не будем прерывать докладчика...
Самгин начал рассказывать о беженцах-евреях и, полагаясь на свое не очень богатое воображение, об условиях их жизни в холодных дачах, с детями, стариками, без хлеба. Вспомнил старика с красными глазами, дряхлого старика, который молча пытался и не мог поднять бессильную руку свою. Он тотчас же заметил, что его перестают слушать, это принудило его повысить тон речи, но через минуту-две человек с волосами дьякона, гулко крякнув, заявил:
— Филосемитом вы не сделаете меня.
Какой-то лысенький, с бородкой, неряшливо рассеянной по серому лицу, держа себя за ухо, торопливо и обиженно кислым голосом заговорил: